И вот его больше нет. Здесь его нет. И не будет уже никогда. Мы прожили в общей сложности 17 непростых лет. И после более чем мирного развода остались друзьями. И поддерживали дружеские отношения всегда. Мы - несмотря на все споры и несогласия - люди очень похожие. Между нами не было вранья. Он всегда приходил на помощь. Даже когда все между нами было кончено, его руки удержали меня на краю папиной могилы, я бы свалилась туда - если бы не он.
В лучшие наши годы в бесконечных наших разговорах оттачивались идеи его прозы и мои уроки. Столько всего было - поток! И вот теперь уже больше не будет ни слова.
В последнем разговоре третьего числа он спрашивал - как моя рука. Рука так себе - сильно очень я ее поранила уже больше месяца назад... Он волновался обо мне, давал советы - как лечить. Он всегда обо мне заботился. Много знал о медицине - сам себе помогал, и друзьям тоже. Он умел дружить - просто любил своих друзей.
В последние годы ему даровано было тихое семейное счастье и очень приятное окружение - добрая, хорошая семья его жены, несколько дорогих друзей. Он мог позволить себе путешествия, его жена любила его и заботилась о нем. И при этом он никогда не прерывал связи и с нашей семьей. Общался с моим сыном. Спрашивал у меня о моих.
Но вот он ушел внезапно. Еще одна жертва горячего горящего московского лета.
Наша дружба длилась 33 года. и ДО САМОЙ ВСТРЕЧИ будет в моем сердце память обо всем, что нас связывало.
Мне было всего 24 года, когда мы познакомились. Я была зашиблена предательствами, которые уже начали меня превращать в подобие невесты Франкенштейна. Я неумело и наспех скроила и сшила сама себя - но всюду были толком не зажившие швы, а оттуда сочилась мрачная безвоздушная тоска одиночества. Моим дыханием была разрушенная вера, а зрением - черный скепсис. В общем - замогильный жар - так я это характеризовала. И эту чертову куклу - очень тогда еще красивую и нарядную - он стал одушевлять. Он прочитал мои стихи, и восхитившись ими - ужаснулся одновременно навороченным в моей душе глыбам неверия и этому кровотечению боли.
Он - не очень уже молодой и нездоровый человек - выкладывался в этих отношениях. Он был вдохновенным резчиком по живому. И ему удалось сделать меня женщиной.
По возрасту, типажу, взглядам - мы были люди разных поколений: мой Пигмалион - довоенный сын вохровца, а я - послесталинская припевочка из семьи репрессированных...
Мы были разными по крови и воспитанию. Ничего в наших биографиях не сходилось - кроме затаенной боли и сломанных крыльев. Это был не брак. Это был заговор. Мы были не против других - мы были друг за друга. И семь лет мы были единым духом и плотью. Это была крепкая любовь. Несмотря на разницу всего в двенадцать лет, нас постоянно принимали за дочь и отца. И нам это даже нравилось. Одна моя студенческая приятельница говорила:" Кто не видит, что твой муж прекрасен - тот сам виноват". Но эти - не видящие - себя виноватыми не чувствовали. Его не печатали. А он все пытался быть напечатанным, прочитанным, понятым. Ему это было очень важно. И только расставшись со мной, он кажется научился не взыскивать...
Был ли он счастлив? - С уверенностью могу сказать, что в его жизни были многие счастливые дни и ночи. И с годами он научился их ценить - как все мы - порой, задним числом, лишь потеряв, но научился. - Потому что было много другого: тяжелая травма черепа (его избили почти до смерти в юности), одиночество, непризнание. Были убийства его книг - помню, как рукопись, попавшая на прочтение к маститому писателю, была сожжена его великовозрастными детьми в дачном камине - бумага, знаете, хорошо идет в качестве растопки... Но книгу казнили не только в состоянии рукописи, а и посредством замалчивания после публикации...
В его судьбе была разлука с маленькой дочерью, смерть горячо любимой матери, тяжелые болезни, жестокие унижения, предательства, непонимание, наветы, потери, бездомность в безжалостной Москве, безработица, безденежье и голод.
Он был богат - не в смысле безбеден (хотя в последние годы пришел и достаток). - Он умел чувствовать. О нем написал некролог друг и коллега журналист. Его оплакивает безутешная вдова. И я, узнав о его гибели, плачу, потому что с ним, с его уходом - отодвинулся за грань целый мир нашего общения. Мне никто не заменит его. У него был самый красивый на свете мужской голос. И дорогого стоило то, что он у меня этим голосом спрашивал. Это были вопросы очень простые. И не праздные. Его действительно волновало мое здоровье и благополучие. Он
делился впечатлениями об увиденных странах, присылал свои очерки, рассказывал о подарках на дни рождения, делился кругом чтения... До последних дней он был рядом в скайпе. И не только со мной - но и со своим пасынком - моим сыном.
В годы нашей совместной жизни он писал свой, полагаю, главный роман, который так и не был опубликован - как и многие его другие замыслы.
Помню как он дал мне канцелярскую папку, все поверхности которой были полностью исписаны мелким почерком. - Это были варианты названий. И из этого множества я выбрала два слова "Детская вера". Роман был о болезни, умирании и смерти молодого человека. Автора волновала тема смерти. А читателя - судьба героя. Но к читателю роман не пустили. Две сюжетные линии романа - линия умирающего юноши и его немолодого наставника - две ипостаси авторского эго. Теперь-то они слились воедино. А я, названная в романе Бэллой - уже давно не Bella - какие красоты в 57?! - Сижу и плачу - растерянная девочка, которой казалось когда-то, что она знает все. Но в сердце вопреки всему стучится детская вера, выражаемая простым заклинанием: все будет хорошо! - и этому научил меня он. Мой друг. И я верю, что ТАМ так и будет. А до этого часа - я прощаюсь с героем своего завершенного романа. Я тебя никогда не забуду и уже никогда не увижу.
